«Допрос коммунистов» (1933)

Коммунисты, проводившие подпольную работу в тылу белых, попали в плен. Их допрос происходит в штабе белогвардейских войск. Коммунисты стоят плечом к плечу. Сразу создается ощущение, что эти люди связаны единством убеждений и действий. Мужчина в черной кожаной куртке и матросской тельняшке стоит спокойно, крепко, твердо, как будто он допрашивает белогвардейских офицеров, а не они его. Девушка старается сдержать свое волнение. Взгляд ее прищуренных глаз говорит о презрении к белогвардейцам.

Мужественные, смелые, убежденные в своей правоте, коммунисты понимают, что они во власти врагов, но их воля к борьбе не сломлена. Они знают, что за ними стоит партия, народ, они уверены в победе революционных сил.

Белогвардейцев художник изобразил во всей неприглядности их морального облика. Седой жандармский полковник в ярко-синем мундире грузно сидит в кресле, по-бычьи склонив лысеющую голову с жирным затылком и багровой от злости шеей. Рука тянется к нагану — полковник теряет власть над собой, его душит бессильный гнев. Офицер, поднявший хлыст, угрожающе смотрит на допрашиваемых. Бешеная ненависть этого бандита с папиросой в зубах разбивается о спокойствие и стойкость двух безоружных коммунистов. Внешний лоск не может скрыть омерзительность и офицера с прилизанными на пробор волосами. Он читает какой-то документ, видимо, только что отобранный у арестованных.

Итак, с одной стороны, люди чистого, горячего сердца, мужественные революционеры, с другой — холеные, с иголочки одетые, но опустошенные, циничные белогвардейцы. Моральное превосходство представителей рабочего класса, выступающих в картине в образах коммунистов, совершенно очевидно.

Фигуры коммунистов выделены и местом на картине и освещением. В комнате на полу роскошный текинский ковер, мягкие золоченые кресла; на офицерах щегольские мундиры. Контраст одежды коммунистов и окружающей обстановки усиливает напряженность и остроту ситуации. Фигура конвоира с винтовкой, почти сливающаяся со стеной, воспринимается в последнюю очередь и как бы замыкает враждебное кольцо, в котором оказались безоружные коммунисты.

Картина написана в тревожной коричнево-красной колористической гамме с отдельными яркими пятнами черного и ярко-синего цвета. Матрос в черном и девушка в желтом отчетливо выделяются на фоне красного ковра и полумрака стен комнаты, написанных в приглушенных тонах. Свет, падающий справа и сверху, усиливает впечатление драматичности сцены. Эта драматичность усугубляется темно-синим окном, сквозь которое в комнату проникает ночная уличная мгла.

Большой интерес представляет рассказ самого Иогансона о работе над картиной «Допрос коммунистов». Высказывания художника помогут учителю оживить беседу с учащимися. Вот что пишет Иогансон в статье «Роль интуиции и логики в художественном творчестве» (статья приводится в сокращенном виде).

«Когда-то, примерно в самом начале двадцатых годов, я служил в театре у Каменного моста — был там декоратором... В эти годы в театре шла пьеса (автора и названия пьесы не помню). Запомнил только одну сцену: стояла в полушубке девушка, которую допрашивал какой-то офицер. И все. Казалось, я начисто забыл этот эпизод. Потом, спустя добрый пяток лет, пришлось мне быть в музее Красной Армии, где увидел фотографию с наших командиров и неподалеку — фотографию бандитов-анненковцев. Я был ошеломлен разительным контрастом лиц: с одной стороны, благородные, красивые, мужественные люди, а с другой — отребье рода человеческого. Возникло естественное сопоставление. Редко художник не одержим какой-либо идеей. Меня лично тогда преследовала идея сопоставления классов, желание выразить в живописи непримиримые классовые противоречия. Для меня было ясно: чтобы выразить эту идею, прежде всего, необходимо набрести на сюжет. Начинаются очень сложные поиски сюжета. И вот тогда, из глубин памяти, поднимается нечто виденное мною: где-то я видел в полушубке стоящую девушку. Сначала возникает приблизительное оформление идеи в сюжете. Надо столкнуть два класса — когда, где, в какой обстановке? Быть может, на поле сражения? «Неожиданно» явилась мысль столкнуть их где-то в избе, на допросе, друг против друга. Сначала я себе представил, что мой положительный герой — девушка, она ассоциировалась с давно прошедшими воспоминаниями о пьесе. Потом возник образ юноши — он больше подходит к моей идее мужества и стойкости класса пролетариата. Юношу допрашивают в избе белогвардейцы. Где они могли находиться? Скажем, в Сибири.

Дальше мысленно уточняю обстановку: ясно, что генералы и офицеры занимали лучшее помещение в городе или предместье. Чье помещение может быть лучшим? Какого-то фабриканта, возможно мукомола. Явственно представил всю обстановку: полы крашеные, на них дорожка лежит, в углу иконы, портрет Колчака. День морозный, окна заиндевели.

И я написал такой эскиз: допрашивающий анненковец, в черном полушубке, со стеком в руке стоит в надменной позе. Эскиз не понравился; получается что-то веселенькое: замороженное окошко, солнышко через него светит, зайчики бегают. Нет драмы. В чем дело? Очевидно, надо взять нечто противоположное тому, что не удовлетворяет. Не нравится день — возьми ночь, искусственное освещение. Попробовал — получается интереснее, напряженнее, драматичнее. Не нравится стоящий офицер — посади его, тем более что стоящая фигура и пластически не устраивает. И вот когда я его посадил, пришел другой смысл вещи: коммунисты, хотя и стоят связанными, стали наступать на белогвардейцев, загнали их в угол. Эскиз явно обогащался...

Однако может показаться, что форма подсказала мне содержание. Это неверно. Очевидно, в данном решении и форма и содержание следовали друг за другом по пятам, переплетались, иногда вступали в конфликт. Но в завершающем этапе работы над картиной они соединились, дополнили друг друга, образовали единый сплав, коль скоро мое произведение признано удачным. Точно такая же история у меня повторилась и с картиной «На старом уральском заводе».