Иван Крамской (1837-1887)

«Для того чтобы быть художником,— писал Крамской,— мало таланта, мало ума, мало обстоятельств благоприятных, мало, наконец, всего, чем обыкновенно наделяется человек и приобретает,— надо иметь счастье обладать темпераментом такого рода, для которого кроме занятия искусством не существовало бы высшего наслаждения». Русское искусство имело счастье обрести такого художника в лице автора приведенных строк. Иван Николаевич Крамской, сын письмоводителя городской управы, родился в уездном городишке Острогожске, бывшей Воронежской губернии. Отец, мрачный и вечно недовольный человек, держал семью в страхе и попреках. «Мать около печки, а отец все кричит, наконец, уйдет в должность»,— с грустью вспоминает Крамской свои детские годы, добавляя при этом: «Никогда и ни от кого: ни от отца, ни от брата, ни от матери и ни от кого из благодетелей я не получил ни копейки... Учился и всегда жил только на то, что мог заработать». Занятия рисованием и живописью в уездном училище скрашивали его безрадостное детство, пробудили страстную любовь к искусству. В школьном дневнике он признается: «Милая живопись! Я умру, если не постигну тебя, хоть столько, сколько доступно моим способностям». Чтобы приблизиться к этой желанной цели, Крамской нанимается в подручные к иконописцу — растирает краски, как «мальчик на побегушках» выполняет различные поручения по хозяйству. Сбежав от иконописца, он три года бродяжит с фотографом Данилевским, работая у него ретушером. По совету друзей Крамской в 1857 году поступил в Академию художеств в Петербурге вольноприходящим учеником. Академическое обучение помогло талантливому и трудолюбивому Крамскому приобрести необходимые навыки в живописи.

Но Академия не оправдала его надежд. Большой запас жизненных впечатлений, отложившихся в памяти за прошедшие годы, настойчиво требовал художественного воплощения, а в академических классах заставляли сочинять идеальные сцены на библейские и мифологические сюжеты. Крамского не удовлетворяли установки академического искусства, стоявшего в стороне от запросов современной жизни с ее бурным демократическим движением, диктующим иные задачи искусству.

Вожак академической молодежи, Крамской часто собирает у себя дома молодых художников, так же как и он, недовольных Академией; совместно они читают Белинского, Чернышевского, Добролюбова, спорят, делают зарисовки. Эта группа демократически настроенной молодежи 9 ноября 1863 года обратилась в Совет Академии с просьбой разрешить им свободный выбор темы для выпускной конкурсной картины. Получив категорический отказ, тринадцать человек во главе с Крамским, не желая выполнять картины на заданную традиционную тему (из скандинавских саг; «Пир в Валгалле»), заявили о выходе из Академии. Этот дерзкий поступок, небывалый в стенах Академии, вошел в историю как «бунт 13-ти». Крамской и его друзья считали, что русский художник должен изображать русскую жизнь как она есть на самом деле.

«Фантазия кончилась, начинается действительность» — с этими словами, сказанными Крамским, «бунтовщики» покинули Академию и вскоре же организовали артель художников, чтобы не погибнуть в неравной борьбе с императорской Академией.

Артель художников, взятая под негласный надзор ПОЛИЦИИ, сообща доставала заказы на портреты И церковные образа, устраивала выставки летних этюдов. Жили в общей просторной квартире, но у каждого была своя рабочая комната. По вечерам собирались все вместе за длинным столом с бумагой, карандашами и красками. Рисовали кто что хотел, читали, слушали музыку, обсуждали литературные новинки. В обычай артели вошли «четверги», когда в «коммуну Крамского» приходили «посторонние»— академические ученики (в их числе Репин), писатели и художники (например, Шишкин, Мясоедов). Душой артели, выразителем ее устремлений был Крамской. Неподкупно честный и высоконравственный человек, он считал, что искусство должно служить народу, чутко отзываться на жгучие вопросы русской жизни. Непримиримый к отступничеству от избранного пути, к людям нестойким, Крамской ушел из артели, как только один из артельщиков (Дмитриев-Оренбургский) вступил в переговоры с Академией, чтобы за ее счет поехать за границу. С уходом Крамского артель перестала существовать. Но новое, демократическое направление в искусстве, рожденное в «коммуне Крамского», не могло погибнуть.

Крамской с энтузиазмом подхватывает идею создания Товарищества передвижных художественных выставок. Он одним из первых подписывает проект устава Товарищества (ноябрь 1869), его рукой написан и протокол первого учредительного собрания членов Товарищества (декабрь 1870), на котором были избраны в правление Крамской, Ге, М. Клодт, Перов, Мясоедов и Прянишников.

Крамской, избранный председателем правления, более десяти лет руководил всей работой Товарищества. Он сумел привлечь в Товарищество всех крупных художников-реалистов старшего поколения, идейно воспитывал передвижническую молодежь. На передвижных выставках впервые увидели свет лучшие работы Саврасова, Перова, Шишкина, Куинджи, Савицкого, В. Маковского, Репина, Сурикова и многих других. П. М. Третьяков, пополняя свою знаменитую галерею, приобретал картины с этих выставок по рекомендации Крамского.

Чтобы прокормить растущую семью, художник вынужден был без конца брать портретные заказы, с трудом урывая время для воплощения своих идейных замыслов в картинах. Его осаждали заказчики из «высшей знати», вплоть до особ императорского двора. (Эти портреты он называл «денежными знаками».) Удовлетворение же и радость от работы художник получал, когда писал портреты не высокопоставленных лиц, а ценимых и уважаемых им самоотверженных людей русского общества — Л. Н. Толстого, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, крестьян — Мины Моисеева, Полесовщика.

Из предполагаемого цикла картин по мотивам повестей Гоголя (включая «Тараса Бульбу») Крамской осуществил лишь одну — «Русалка», экспонированную на 1-й Передвижной выставке 1871 года. Эта, условно говоря, иллюстрация к «Майской ночи» Гоголя наполнена очарованием лунного света, сказочно изменяющего природу.

На 2-й Передвижной выставке (1872) появился «Христос в пустыне» Крамского, встреченный критически как академическими кругами за «приземленность» образа Христа, так и сторонниками демократического искусства за «религиозность» сюжета. Но эта философская картина далека от чисто религиозного содержания. Крамской писал Гаршину: «Это не Христос. То есть я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей». Поясняя содержание картины, он говорил, что в жизни каждого человека бывает момент, «когда на него находит раздумье — пойти ли направо или налево, взять ли за господа бога рубль или не уступать ни шагу злу». В картине нашли отражение размышления художника и общественного деятеля о судьбах России.

Крамской называл себя (сравнивая с Репиным) «тихоструйным реалистом». Революционные события эпохи не отразились непосредственно в его творчестве. Как художника его более всего привлекала психология человека. По складу ума и таланта Крамской был прирожденным портретистом и в этом жанре выступил как блестящий мастер, умеющий видеть скрытые и явные признаки характера.

Замечательны автопортреты Крамского, лишенные какой бы то ни было идеализации. С глубоким пониманием характера человека написан Крамским портрет пейзажиста Федора Васильева.

Портреты Крамского — подлинные жемчужины нашего искусства. Первым в этом ряду стоит портрет Л. Н. Толстого. Летом 1875 года в поисках старой, запущенной усадьбы, подходящей для картины «Осмотр старого дома», Крамской оказался в Тульской губернии, поблизости от Ясной Поляны. Именно тогда он решил написать портрет Толстого для Третьяковской галереи. Крамской с трудом уговорил писателя позировать, зато с каким вдохновением писал почти целый месяц! Толстой, в свою очередь, чрезвычайно заинтересовался личностью Крамского, его рассуждениями об искусстве. Знакомство с Крамским сказалось на описании художника Михайлова из романа «Анна Каренина», над которым в ту пору работал писатель.

В портрете Толстого Крамской стремился выявить ту «сумму характерных признаков», которая, по его словам, позволяет портретисту дать зрителю наиболее полное представление о личности, изображаемой художником. За внешней простотой, «опрощенностью» Толстого мы видим многогранный образ писателя, ушедшего в свой внутренний мир, в глубокие размышления. Крамской исполнял одновременно два портрета: для Третьякова и семьи Толстого, второй находится в Ясной Поляне. В портрете Д. В. Григоровича (1876), автора повести «Антон-Горемыка», дана тонкая психологическая характеристика писателя-либерала, доброжелательного человека с барственными замашками. Превосходно написан портрет живописца А. Д. Литовченко (1878), друга Крамского еще с того времени, когда оба работали ретушерами у провинциального фотографа в Орле. Не менее выразителен «строгпй» портрет М. Е. Салтыкова-Щедрина (1879), очень звучный по колориту.

Некоторые портреты Крамского скорее можно было бы назвать картинами. «Крестьянин с уздечкой», портрет И. И. Шишкина, «Неизвестная», «Н. А. Некрасов в период «Последних песен» — во всех этих произведениях портретируемые изображены в привычной для них обстановке.

Среди крестьянских портретов Крамского выделяются «Полесовщик» и портрет Мины Моисеева.

Всеобщей известностью пользуются картины Крамского «Неутешное горе» и «Неизвестная».

Непосильная работа подорвала здоровье художника. Приступы грудной жабы все чаще и сильнее давали себя знать. «Жизнь все сложнее, времени все меньше, положение мое все хуже и хуже»,— признается Крамской Третьякову. В сорок семь лет он выглядел стариком: «Это был теперь почти совсем седой, приземистый, болезненный старик» (Репин). Крамской умер за работой (исполняя портрет врача Раухфуса). С кистью в руке он упал на палитру, которая лежала перед ним на полу... «Мир праху твоему, могучий русский человек, выбившийся из ничтожества и грязи захолустья. Достоин ты национального монумента, русский гражданин-художник»,— говорил Репин на похоронах Крамского.