ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич (1814 -1841)


Характер Максима Максимыча не так гармоничен и целен, как кажется на первый взгляд. С одной стороны, он воплощение лучших национальных качеств народа, а с другой - его исторической ограниченности на известном этапе развития, силы косных традиций, служащих опорой для деспотической власти. Символичны неожиданные превращения Максима Максимыча, который инстинктом человека, близкого к народу, «понимает все человеческое» (Белинский), в представителя иерархического уклада: «Извините! я не Максим Максимыч: я штабс-капитан» (VI, 218; еще: «Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном!»-VI, 248).

Многое связывает в романе Печорина и Максима Максимыча, каждый по-своему ценит другого, и в то же время они антиподы. Сознание «неслиянности и нераздельности» Лермонтовым правд Печорина и Максима Максимыча - своеобразное отражение отношений передовой дворянской (и не только дворянской!) интеллигенции и народа, их единства и разобщенности. Как печоринская, правда свободной, критически мыслящей личности, так и, правда непосредственного, патриархально-народного сознания Максима Максимыча далеки от завершенности и гармонической целостности. Для Лермонтова полнота истины не в преобладании одной из них, а в их сближении. Писатель не спешит становиться на сторону той или другой правды. Его отношение к героям так же внутренне диалогично и поэтому неоднозначно.

Внутренняя диалогичность романа как столкновение взаимоисключающих и в то же время взаимодополняющих точек зрения и голосов не только героев, но и автора, незавершенность, открытость этого диалога представляют собою коренную особенность его по-своему полифонической структуры. Умение проникать в диалектику отдельных правд, извлекать из сшибки противоположных голосов, из их относительных истин глубинную правду развивающейся жизни - один из главных философско-эс-1вгических принципов, лежащих в основе «Героя нашего времени», деливших его одним из предшественников полифонического романа Достоевского.

Начиная со второй половины XIX в. за Печориным упрочилось определение «лишнего человека», хотя ни Лермонтов, ни первый самый глубокий истолкователь его романа Белинский такого определения Печорину не давали: этот термин появился в середине XIX в.

Типологическая сущность образа «лишнего человека» до сих пор трактуется разноречиво. Глубинную суть типа «лишнего человека» 1820—1830-х годов наиболее точно сформулировал Герцен, для которого и Онегин, и Печорин - «лишние люди», но «лишними» они становятся потому, что в своем развитии идут дальше большинства, развиваясь в человека, в личность, что в условиях обезличенной николаевской России, по мысли Герцена, было одним «из самых трагических положений в мире» (XIV, 320).