Илья Репин (1844—1930)

Илья Ефимович Репин родился в Чугуеве, Харьковской губернии, центре Украинского военно-земледельческого поселения, жители которого обязаны были заниматься сельским хозяйством, прокладывать дороги, осушать болота, строить мосты и обучаться военному делу. Помещики и купцы занимали лучшие дома в городе, открывали лавки и задавали пиры по случаю царских маневров и приезда в Чугуев знатной столичной публики. Военные ведомства, забравшие в свои руки вольных казаков, организованных в рабочие команды, перестраивали уютные Чугуевские переулки, утопавшие в садах и виноградниках, в прямолинейные улицы, замощенные булыжником, возводили казенные постройки до того похожие друг на друга, что «даже голуби ошибались и залетали в чужие дворы». Репин отлично запомнил уклад жизни всех слоев чугуевского общества в тот период, когда город строился, процветал и богател. Остро-восприимчивый к социальным контрастам, он пишет в «Далеком близком»: «Самая благотворная и полезная для человечества идея, если она вводится правительством в подвластной стране по принуждению, быстро делается божьим наказанием народу.

Так было и с военными поселениями у нас в России... Крутыми мерами стала осуществляться прививка добрых начал — на казенный счет — «без лести преданным» Аракчеевым... Потомки вольного казачества закрепощались в муштре. Из поселений вырастало пописанному иго государственного крепостничества. Характер простоватого казака быстро перевоспитывался в будущего каторжанина, воспитывался образцово и множился быстро. Остроги и Сибирь заполнялись беглыми и штрафными солдатами...»

Отец Репина дома жил редко, занятый покупкой фуража и лошадей для кавалерийского полка, расквартированного в Чугуеве. В постоялом дворе Репиных производились расчеты с «заезжим людом», располагавшимся на постой с ночлегом. «Двор наш казался ярмаркой,— говорил Илья Ефимович.— Но как только отца угнали в Киев отбывать воинскую повинность, семью солдатки начали допекать «казенными постоями»: в наших сараях были помещены целые взводы солдат с лошадьми, а в лучших комнатах отводили квартиры для офицеров. Маменька обращалась с просьбой к начальству; тогда вместо офицеров поставили хор трубачей, и они с утра до вечера трубили кому что требовалось для выучки... Без батеньки мы осиротели. Его «угнали» далеко; у нас было бедно и скучно, и мне часто хотелось есть. Очень вкусен был черный хлеб с крупной серой солью, но и его давали понемногу».

Всем домашним хозяйством правила бабушка; ее власть распространялась и на воспитание внуков. Мать будущего художника, Татьяна Степановна, чтобы спасти семью от бедности, «работала разное шитье и даже школу завела». Потом, когда отец вернулся из Киева, семья стала богатеть. И. Репин писал в «Далеком близком»: «Дом наш был полная чаша, с хорошим хозяйством; у нас бывали гости и вечера. А залу нашу часто снимали топографы для своих балов».

Татьяна Степановна души не чаяла в сыне, с детства любившем рисовать. Она же определила Илью учиться в «Отдельный корпус военных топографов для производства съемочных, чертежных и технических работ», а затем — к местному художнику-иконописцу Ивану Бунакову. Здесь к пятнадцати годам Репин усвоил все премудрости иконописи. Одержимый желанием поступить в Академию художеств, Репин нанимался в иконописные артели, чтобы заработать на поездку в Петербург.

В ноябре 1863 года, за неделю до «бунта 13-ти», девятнадцатилетний Репин прибыл в Петербург и через месяц явился к конференц-секретарю Академии художеств Ф. Ф. Львову, надеясь удивить его своими рисунками, которые приводили в восторг чугуевских живописцев. Но академическое начальство, обеспокоенное дерзким поступком группы Крамского, с недоверием относилось к неотесанным провинциалам. Нехотя перелистав «рисуночки какого-то чугуевца», Львов заявил: «Ну, вам еще далеко до Академии художеств...»

Имея в запасе сорок рублей, Репин остался в Петербурге пробивать себе дорогу в жизнь большого искусства. Поступив в Рисовальную школу Общества поощрения художников, где преподавал И. Н. Крамской, Репин в короткий срок добился отличных результатов по рисунку и был принят в Академию.

При первом же знакомстве с Крамским в Рисовальной школе Репин проникся глубоким уважением к его суждениям и оценкам, старался запомнить каждое его слово. В свою очередь, Крамской сразу же обратил внимание на Репина и пригласил его зайти в Артель художников. Просматривая домашние работы Репина, в которых «более проявляется личность художника», Крамской предостерегал своего юного друга: «Дай бог вам не испортиться в Академии. За академические премудрости почти всегда платятся своей личностью, индивидуальностью художника. Сколько уже людей, и каких даровитых, сделалось пошлыми рутинерами... Нет, работайте-ка вы почаще сами, дома, у себя, да приносите показать. Право, интересно даже посмотреть: что-то есть живое, новое».

С тех пор Репин приносил на суд Крамского даже те работы, которые были одобрены академическими профессорами, доверяясь только мнению Ивана Николаевича. В академических классах Репин занимался у Чистякова и тем не менее считал своим главным учителем Крамского, который настойчиво советовал ему работать в портретном жанре и выбирать сюжеты для картин из окружающей жизни. Влияние Крамского было настолько действенным и значительным, его критика затхлых академических порядков была настолько меткой и ядовитой, что Репин целиком проникся демократическими убеждениями идейного руководителя Артели художников. Вместе с тем, по совету того же Крамского, Репин внимательно относился ко всему полезному, что могла дать академическая система художественного образования.

В 1871 году Репин с отличием оканчивает Академию — получает большую золотую медаль за конкурсную картину «Воскрешение дочери Иаира». Отодвинув на время заграничную командировку за счет Академии, он тут же переключается с «непорочно чистой» библейской темы на обличительную, прочно завладевшую его умом и сердцем.

Впервые Репин увидал бурлаков летом 1868 года, когда совершал прогулку на пароходе по Неве. Тогда его поразил контраст между «цветником господ» и вьючной ватагой бурлаков-оборванцев, которые волоком тянут нагруженную баржу-расшиву и при этом «с какой-то доброй, дет ской улыбкой смотрят на праздных разряженных бар». Первый эскиз был построен на этом открыто тенденциозном противопоставлении. Но Репин взял себе на заметку слова Федора Васильева (а к его суждениям прислушивался даже Крамской): «Картина должна быть проще, шире, что называется — сама по себе... Бурлаки так бурлаки!» И тот же Васильев уговорил Репина поехать на Волгу. Эта поездка, растянувшаяся с весны до осени 1870 года, имела огромное значение в творческом развитии Репина как истинно народного художника, мастера реалистического искусства и увенчалась созданием картины «Бурлаки на Волге» (1870—1875), утверждавшей богатырскую силу русского народа, пока безмолвного в своей горькой судьбе. О картине заговорили: одни с возмущением спрашивали Репина: «Ну, скажите, ради бога, какая нелегкая вас дернула писать эту нелепую картину?» «Величайшей профанацией искусства» назвал ее ректор Академии художеств Ф. А. Бруни; другие восторгались. В конечном итоге картина принесла Репину славу «богатыря русской живописи» (как назвал его Стасов), п он оправдал эту высокую оценку дальнейшей творческой работой, такими картинами, как «Крестный ход в Курской губернии» (1883), «Не ждали» (1884), «Отказ от исповеди перед казнью» (1879—1885), «Иван Грозный и сын его Иван» (1885), «Запорожцы» (1880—1891), «Арест пропагандиста» (1880—1892) и другие.

Заграничная командировка, длившаяся с мая 1873 года по июль 1876-го, оказалась не столь плодотворной, как рассчитывал Репин. По возвращении в Россию он тут же отправляется в родной Чугуев, путешествует по окрестным деревням, бывает на свадьбах и базарах, на постоялых дворах, в кабаках, трактирах и в церквах. «Описать этого я не в состоянии,— признается Репин в письме к Стасову.— но чего только я не наслушался, а главное, не навидался за это время!!!» Здесь он создает такие превосходные произведения, как «Мужик с дурным глазом», «Мужичок из робких» и «Протодьякон» — «экстракт наших дьяконов, этих львов духовенства, у которых ни на одну йоту не полагается ничего духовного», как говорил Репин о чугуевском дьяконе Иване Уланове, позировавшем художнику. В «Протодьяконе», по словам И. Э. Грабаря, сказался настоящий Репин, Репин будущих картин, наш русский Рембрандт, «Протодьякон» является важнейшей вехой в творчестве Репина, тем трамплином, с которого только и можно было совершить прыжок к будущим, еще более совершенным его созданиям».

Осенью 1877 года, вернувшись из Чугуева, Репин обосновывается на жительство в Москве. Начинается новый, самый плодотворный период его творчества, совпавший по времени с расцветом русской живописи, одухотворенной демократическими идеями передвижничества. Репин вступил в Товарищество передвижных выставок в 1878 году, и на протяжении примерно трех десятилетий почти каждый год на передвижных выставках появлялись его новые картины, которые тревожили ум и совесть русских людей.

Репин был, так же как и Перов, страстным обличителем русского духовенства. «Протодьякон», «Крестный ход в Курской губернии», «Отказ от исповеди перед казнью» — все эти картины не оставляют никакого сомнения в том, что художник презирал церковников, понимал вред, приносимый ими народу. Никто до репинского «Крестного хода» не изображал с такой жизненной правдой темную, неграмотную Россию того времени.

Репин непосредственно не был связан с революционным движением, но сочувствовал борьбе отважных против самодержавия. Чутьем мыслящего художника он уловил главное в характере народовольчества, выделявшего из своей среды героев-одиночек, действовавших, по сути дела, в отрыве от народных масс. Одного из участников «хождения в народ» мы видим в картине «Арест пропагандиста» (1880—1892), имеющей несколько вариантов и разработанных эскизов, показывающих, с какой настойчивостью добивался художник наилучшего решения волнующей его темы.

В присутствии станового пристава, исправника и сотских агенты сыскной полиции производят обыск в избе, где задержан народник-революционер; здесь же находятся деревенские мужики — понятые, которые ничем не выдают своего отношения ни к арестованному, ни к доносчику. Художник показал пропагандиста революционных идей одиноким. Испуганные и недоумевающие крестьяне-бедняки, ради которых он рискует своей жизнью, безучастно наблюдают за происходящим.

Сюжет картины «Отказ от исповеди перед казнью» был подсказан Репину практикой освободительной борьбы тех лет, когда народники-революционеры, используя последнюю возможность высказать свое презрение, свою ненависть к самодержавию и его слугам в поповском облачении, решительно отказывались от лицемерных душеспасительных бесед с «чиновниками в рясе, жандармами во Христе», как называл Ленин служителей церкви. Создавая эту картину, Репин ни с кем не обмолвился, никому ее не показывал, даже Стасову, который, случайно проведав об этой работе, написал Репину письмо с упреком за его скрытность, с восторженным отзывом о самой картине; «Она для меня в первую же секунду вступила в казнохранительницу всего, что только для меня есть дорогого и важного от искусства; «Бурлаки», «Крестный ход», «Поприщин», «Не ждали» и др.».

Неусыпная цензура, оберегавшая самодержавный строй, запретила демонстрировать «Отказ от исповеди» на передвижной выставке, куда одновременно была доставлена и картина «Не ждали» (1884). Среди произведений русских художников, посвященных революционному движению, «Не ждали» выделяется полнотой воплощения образа представителя русской революционной интеллигенции, испытавшей всю тяжесть борьбы с царским правительством. «Вот это — история, вот это — современность, вот это — настоящее нынешнее искусство, за которое Вас впоследствии особенно высоко поставят»,— пророчески говорил Стасов автору картины «Не ждали».

В многогранном репинском творчестве особое место занимает историческая тема. В отечественной истории его привлекали натуры сильные, с трагичной судьбой. Неукротимая царевна Софья, сестра и соправительница Петра I, была заточена в Новодевичий монастырь в 1697 году за подстрекательство стрелецкого мятежа против Петра. Раскрыв все нити заговора, он сам допрашивал сестру и по-петровски беспощадно расправился и с ней и с ее приверженцами — стрельцами. В картине Репина «Царевна Софья Алексеевна через год после заключения ее в Ново-девичьем монастыре, во время казни стрельцов и пытки всей ее прислуги» Софья показана такой же властной, какой она была на свободе; запертая, «как львица в клетке», по выражению Крамского, она еле сдерживает свое негодование, понимая, что все ее коварные планы рухнули.

Случилось, что открытие передвижной выставки 1881 года состоялось 1 марта, то есть в тот день, когда народовольцы-террористы убили Александра II. Казнь «первомартовцев» (Желябова. Перовской, Кибальчича, Михайлова и Рысакова) 3 апреля 1881 года на Семеновском плацу оставила в душе Репина гнетущее впечатление. Он вернулся из Петербурга в Москву в крайне подавленном состоянии, но, превозмогая отчаяние, продолжал писать «Арест пропагандиста» и «Отказ от исповеди перед казнью». При этом его неотступно преследовала мысль выставить напоказ царя тирана из тиранов. Исподволь созревала идея картины «Иван Грозный и сын его Иван», принявшая более ясные очертания после того, как Репин прослушал симфонию Римского-Корсакова «Антар», исполнявшуюся под управлением самого композитора на открытии Всероссийской художественной выставки в августе 1882 года в Москве.

Репин рассказывает: «Я возвращался с Московской выставки, где был на концерте Римского-Корсакова. Его музыкальная трилогия — любовь, власть, месть — так захватила меня, и мне неудержимо захотелось в живописи изобразить что-нибудь подобное по силе его музыки.

Современные, только что затягивавшиеся жизненным чадом, тлели еще не остывшие кратеры... Естественно было искать выхода наболевшему трагизму в истории... Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины, прятал ее. На моих друзей она произвела то же впечатление. Но что-то гнало меня к этой картине, и я опять работал над ней».

В 1885 году картина «Иван Грозный» была закончена. Именно ее имея в виду, Крамской говорил: «Историческую картину следует писать только тогда, когда она дает канву, так сказать, для узоров по поводу современности, когда исторической картиной затрагивается животрепещущий интерес нашего времени».

В порыве запоздалого раскаяния отец прижал к себе умирающего сына, которого он в припадке гнева ударил державным посохом. В глазах Ивана Грозного — отчаяние и любовь к сыну, не до конца осознанная мысль, что «вместе с сыном он убил свой род и, может быть, погубил царство» (Репин). Создавая картину, художник испытывал и муки творчества и чувство сострадания к невинной жертве исступленного отца. Идейный замысел картины шире — она направлена в адрес самодержавной власти вообще, против царей — тиранов и убийц. Недаром Третьяков получил от правительственных чиновников предписание не показывать «Ивана Грозного» посетителям галереи.

Известны этюды Репина с натуры к этой картине, с помощью которых он достиг поразительной достоверности изображенного. Для Ивана Грозного позировали художник Г. Г. Мясоедов, композитор П. И. Бларамберг; для царевича — писатель В. М. Гаршин и художник В. К. Менк. Репин соорудил у себя в мастерской макет царских покоев, написал этюд интерьера московского дома Романовых, рисовал в Оружейной палате.

В основе сюжета репинской картины «Запорожцы, пишущие письмо турецкому султану» лежит действительное событие: в 1675 году султан Магомет IV попытался склонить Запорожскую Сечь к переходу в турецкое подданство. В ответ на это коварное предложение запорожцы сочинили отменно озорное послание, подписанное от имени всего казачества атаманом Иваном Серко.

В отличие от предыдущих исторических картин эта задорно оптимистична по духу, искрится народным юмором. В «Запорожцах» художник сумел передать богатырскую силу народа, товарищескую сплоченность, преданность отечеству. «Энциклопедией смеха» назвали эту картину, когда она появилась на выставке передвижников.

В центре картины кошевой атаман Иван Серко. Смеется он сдержанно, обдумывая ответ султану и покуривая люльку. Ехидная улыбка на лице писаря (второй чин в казацком войске после атамана), прищуренные в лукавой усмешке глаза создают ощущение, что это хитрый, смекалистый человек. Громче всех смеется казак с седыми усами в красной свитке, вооруженный драгоценной саблей. Он так раскатисто хохочет, что впору и самому рассмеяться, глядя на этого гоголевского Тараса Бульбу в живописи.

В каждом запорожце неподдельное веселье, удаль и отвага. Если понадобится, они в любой момент могут вступить в смертельный бой с неприятелем. Оружие всегда при себе. У полуобнаженного казака, усевшегося на дубовой скамье и облокотившегося на стол, все готово для походной жизни: и оружие, и ложка, и бандура, и карты. На его лице написано удовольствие: он, видимо, только произнес удачную тираду, вызвавшую дружный хохот. «Уж коли закрутит слово, так только ну...» (Гоголь). Казак, сидящий на бочке спиной к зрителю, увешан оружием: у него и сабля, и самопал, и «порох в пороховницах».

Широкоплечий и массивный, он вызывает ощущение несокрушимой силы. Что ему турецкий султан или шах персидский?! Вдали дымятся костры у куреней, виден целый лес пик. Многочисленно запорожское войско! Репин работал над картиной более десяти лет, накопил обширный этюдный материал, выезжая дважды в Запорожье и на Кубань. В сборе исторических данных Репину помогал украинский историк Д. И. Яворницкий (он же позировал для писаря). Картина находится сейчас в Русском музее в Ленинграде.

Попутно Репин написал вариант картины, попавший в Харьковский художественный музей; Третьяковской галерее достался большой эскиз «Запорожцев», выполненный масляными красками.

Репину было всего пятнадцать лет, когда он стал самостоятельно выполнять заказы для церквей и подрабатывать на портретах, за которые получал по три, а то и по пять рублей. Из года в год совершенствовалось его портретное мастерство, основанное на богатейшей практике, на особом таланте проникать в самую суть изображаемого им человека. Репин создал более трехсот портретов. Среди них мы встречаем писателей, ученых, музыкантов, художников. Лучшими по глубине психологической характеристики в репинском портретном искусстве являются портреты М. П. Мусоргского, П. С. Стрепетовой, Л. Н. Толстого. «Такой потрясающей портретной галереи, какую оставил нам Репин, не было создано никем» (И. Э. Грабарь).

С Мусоргским Репин подружился в доме Стасова, где композитор, в прошлом гвардейский офицер, очень часто бывал. Репин с признательностью вспоминает то время, когда ему «посчастливилось близко наблюдать процесс создания «Хованщины» и других шедевров этого вдохновенного мастера и слышать его самого, слышать, как он пел и исполнял свои творения, неожиданно яркие и всегда самобытные». Когда Репин писал его портрет в больничной палате Николаевского военного госпиталя, композитору было всего сорок с небольшим лет, но выглядел он гораздо старше. Репин написал портрет Мусоргского за четыре дня до его смерти, оставив потомству незабываемый образ великого русского композитора, глаза которого светятся добротой и печалью.

Лев Николаевич Толстой был в числе любимейших писателей Репина. Познакомились они в Москве в 1880 году и с тех пор часто встречались, живя неподалеку друг от друга, в Хамовниках. Репин бывал в Ясной Поляне на правах желанного гостя и не мог не воспользоваться такими благоприятными обстоятельствами, как продолжительное общение с «Львом Великим» (как называл Толстого Стасов) и его добрым отношением к себе. Илья Ефимович написал несколько портретов Толстого: два в первое посещение Ясной Поляны, в августе 1887 года, и три портрета во второй приезд, в июне — июле 1891 года; кроме того, сделал очень много набросков и рисунков, изображающих Толстого за работой в яснополянском кабинете, на диване за чтением, на пашне и т. д.

«Лев Николаевич Толстой,— пишет Репин,— как грандиозная личность обладает поразительным свойством создавать в окружающих людях свое особое настроение. Где бы он ни появлялся, тотчас выступает во всеоружии нравственный мир человека и нет более места никаким низменным житейским интересам». И далее: «Грозные нависшие брови, пронзительные глаза — это несомненный властелин». Таким и показан Толстой в знаменитом репинском портрете 1887 года, где он сидит в кресле, с открытой книгой, обдумывая только что прочитанное.

«Репин был неутомимым тружеником, фанатически преданным искусству. Когда к старости у него стала сохнуть правая рука и он не мог держать ею кисть, он сейчас же стал учиться писать левой, чтобы ни на минуту не оторваться от живописи. А когда от старческой слабости он уже не мог держать в руках палитру, он повесил ее, как камень, на шею при помощи особых ремней и работал с этим камнем с утра до ночи» (К. Чуковский).

Около пятнадцати лет Репин был преподавателем в Академии художеств, воспитал таких художников, как Серов, Кустодиев, Кардовский, Малявин, Грабарь, Бродский, Греков, Остроумова-Лебедева. Он стремился обновить работу Академии художеств с позиций идейного реализма. Репин был талантливым писателем, о чем свидетельствуют его статьи и воспоминания, собранные в книге «Далекое близкое», неоднократно переиздававшейся.

С 1900 года Репин жил в Финляндии. Он ушел из жизни тихо, незаметно, в чужой стране, в окружении враждебно настроенных к социалистической России людей.

В последние годы жизни Репин не создал ничего равного рассмотренным выше портретам и картинам.

Лучшие произведения художника покоряют мощью своего реализма, богатством идей и совершенством художественного языка. Им принадлежит почетное место в мировом искусстве XIX века.